Архив выпусков

Июнь 2018
ПндВтрСрЧтПтСбВс
28293031123
45678910
11121314151617
18192021222324
2526272829301

Новости

5 июня 2018 года во время рабочей поездки в Пестяковский район врио главы региона С.Воскресенский посетил учреждения социальной сферы. Он...

4 июня 2018 года врио губернатора С.Воскресенский посетил предприятие «Ивмолокопродукт», которое стало одним из получателей...

В Ивановской области предприняты все необходимые меры для завершения региональной адресной программы по переселению граждан из аварийного...

Главная | 5 (29.01.2013)

Между домом и операционной

«Моя мама была врачом и в годы блокады проводила в госпитале все время. Я была с ней. Мы даже жили в операционной», - говорит Анна Григорьевна Ведерникова
Е. Ивина

Тот, кто жил в Ленинграде в годы Великой Отечественной войны, наверное, никогда не забудет вкус еловой воды, травы и вареных ремней, так как именно эта «еда» помогала им выживать на протяжении 872 дней блокады. Блокада оставила отпечаток на всю оставшуюся жизнь, научила ценить каждый прожитый день и каждый кусочек пищи… Сейчас не только в Петербурге, но и по всей стране проходят церемонии по чествованию ветеранов блокады, а они не скупятся на воспоминания.

 
В блокаду есть хотелось все время. Любимым лакомством была дуранда, твердые, как камень, подсолнечные жмыхи. Жевали кору, листья. Мама делала вкуснейшие щи и котлеты из крапивы, студень из клея
Ледяной дворец

Анна Григорьевна Ведерникова была еще девочкой, когда началась блокада. Она тогда готовилась пойти в первый класс, но этому не суждено было случиться. «22 июня 1941 года мы с мамой отдыхали у Черного моря. Был солнечный день, отовсюду лилась музыка, кругом были счастливые люди. И вдруг объявили: «Война!».

Мне, ребенку, было даже любопытно сначала, что это такое, почему все так боятся войны. До Ленинграда добирались три недели, навстречу шли эвакуированные, в город уже не пускали. Моя мама - врач, ее должны были мобилизовать, и нас пропустили. Выла сирена тревоги. Ленинград был затемнен, в воздухе висели аэростаты.

Первым детским огорчением стал мой синий портфель, который давно был готов и с нетерпением ждал «первый раз в первый класс». Но первого класса не было совсем.

Первая бомбежка застала нас с мамой в больнице имени Куйбышева, в госпитале. Было очень страшно: свист бомб, раскаты разрывов, звон выбитых стекол. Погас свет, остановился лифт, раненых спускали со всех этажей в подвал - бомбоубежище. Я не отходила от мамы ни на шаг. Тогда сразу стало понятно, что такое война. Счастливое довоенное детство - с елками, музыкой, папой и мамой - кончилось навсегда.

В октябре 1941 года во Дворце пионеров открыли госпиталь и мою маму назначили главным хирургом. В этом госпитале мы провели первую блокадную зиму. Маме дали кабинет, красивую, отделанную под дерево «птичий глаз» комнату. Сначала было светло, тепло и даже уютно. Но вскоре окна от бомбежек вылетели, топить перестали, воды не стало - она замерзла. Дворец превратился в ледяной.

Но это был госпиталь, туда везли раненых, и он работал. Выбитые окна забивали фанерой и матрацами, на раненых накладывали по нескольку одеял, когда их не хватало - укрывали матрацами. Скоро не стало света. И только в одной комнате - операционной - тускло горели лампочки над операционными столами, за которыми день и ночь стояли хирурги и моя мама.

«Больничный» ребенок

Целый день у меня был занят: с утра надо было растопить «буржуйку» в нашей комнате, наносить горячей воды в операционную из подвала, где стоял титан. Все меньше людей могло спускаться и подниматься по высоким лестницам Дворца. Надо было найти гладкое полено и наколоть длинных лучин, свернуть фитили - факелы для вечернего обхода. Надо было скатать бинты. Их не хватало, поэтому бинты стирали и скатывали.

Еще взрослые посылали меня в сад - «подышать воздухом» и собрать желудей: их ели. Но сад я не любила, он был совершенно пустой, темный, холодный, мне было страшно одной и после сада еще больше хотелось есть. Когда завывал сигнал тревоги (в бомбоубежище давно уже никто не ходил), я устремлялась из любой части Дворца в операционную, зарывалась головой в мамин халат, чтобы в случае попадания бомбы быть вместе с мамой… Все к этому привыкли, меня всегда впускали. Я была единственным ребенком в госпитале, детей всего персонала эвакуировали.

Когда последняя лампочка в операционной погасла и начала замерзать вода, операционную перевели в нашу комнату «птичий глаз». Мою кровать отгородили шкафом. От стонов раненых, лязганья хирургических инструментов было жутко и страшно, особенно ночью. Я всегда прятала голову под подушку, меня «закладывали» одеялами. А утром надо было пробираться между носилок с ранеными, операционными столами.

Новый, 1942 год мы все-таки встречали. Была белая скатерть, красивые тарелки с кусочком хлеба, мне кто-то подарил одну штуку печенья. Все были уверены, что немцы никогда не возьмут Ленинград. Той зимой мы почти не ходили домой. Кроме того, мама работала день и ночь, я не помню ее спящей в блокаду, ведь раненых везли круглые сутки.

В середине января к нам вошел незнакомый человек с рюкзаком, в руке у него была записка от моего отца, который тогда находился в Перми. Отец послал нам маленькую, но драгоценную посылочку: пакетик сахара, две маленькие банки с маслом и крупой. Человек с рюкзаком совершил подвиг: каким-то способом, думаю, что через военный завод, смог добраться из Перми до Ленинграда и доставить посылки нескольким семьям. Я не знаю его имени, но всегда буду помнить этого человека. Он подарил нам несколько счастливых дней, увы, быстро прошедших. Любопытная деталь: у меня были отморожены два пальца на правой руке, началось нагноение. В тот вечер, когда была получена посылка, я жадно съела кусочек масла. Наутро нагноение прекратилось, и рана на руке затянулась. Так бурно организм впитывал живительную силу.

Самые черные дни

Несколько картин той зимы помню четко до сегодняшнего дня: проходя по улице Маяковского, как-то заметила, что гора трупов, зашитых в белые тряпки, уже выше второго этажа разрушенного больничного здания, где их складировали. Поразило не количество трупов, а то, как их сумели поднимать так высоко. И еще одна из картин тех дней - объявление на стене: «Меняю гроб новый, не бывший в употреблении, на продукты».

Но даже в эти самые черные дни, я это помню твердо, мы не теряли веры в избавление, оно должно было прийти. С весны 1942-го года жизнь начала медленно возвращаться в город. Норму хлеба увеличивали, на карточки начали выдавать крупу, потом сахар, жиры. Исчезли трупы на улицах, в подвалах. Была проведена огромная работа по захоронению покойников, очистке города от мусора. Машины, нагруженные выше бортов горой «белых саванов», развозили свой страшный груз. Траншеи для братских могил рыли не только на Пискаревском кладбище. В этих могилах лежит более миллиона человек - представить себе это сейчас уже невозможно.

Мой второй класс

Открыли школы. Синий портфель дождался своего часа. После Дворца, чтения в комнате «птичий глаз» всего подряд: «Капитанской дочки», «Жанны Д’Арк», «Анны Карениной» - меня сразу приняли во второй класс, выбрали санитаркой, скоро приняли в пионеры. У всех детей была дистрофия. У меня очень болели и слезились глаза. Летом меня с детдомом отправили в лагерь. Целыми днями мы искали ягоды, выкапывали корешки и кочерыжки, ждали воскресенья - на утренний завтрак давали по одному соевому батончику. Но не это было главным. В августе за мной приехала мама, а за другими детьми никто уже никогда не приезжал.

В блокаду есть хотелось все время. Любимым лакомством была дуранда, твердые, как камень, подсолнечные жмыхи. Жевали кору, листья. Мама делала вкуснейшие щи и котлеты из крапивы, студень из клея.

Когда мы с мамой переехали из Дворца домой, помню, очень страшно было ходить по нашей лестнице: она была темная, обледенелая, почти разрушенная, по ней бегали крысы. Света, звонков, конечно, не было. Когда кто-то приходил - стучал в водосточную трубу.

По-прежнему я «дежурила» с мамой в больнице, спала на ее кровати и готовила уроки в ординаторской. Больница в войну была нашим первым домом, даже не вторым. Там же застал нас день прорыва блокады, и во время маминого дежурства объявили Победу. Больные, врачи, медсестры, нянечки выбежали в больничный сад, и, по-моему, впервые за всю войну все плакали от счастья.

В жизни я всем обязана маме. Выжить в те суровые дни я смогла только благодаря ей. Она согревала меня, отдавала мне все, что могла и не могла. «Ешь, я больше не хочу», -говорила мама… Когда я думаю о своей маме, я всегда восхищаюсь ее мужеством, стойкостью, безграничной добротой, желанием всегда помочь людям. Она никогда не жаловалась, я никогда не слышала от нее слова «устала». Я вижу свою маму всегда молодой, в белом халате, быструю, собранную, энергичную, с доброй улыбкой, с золотыми, как говорили раненые, руками и добрым сердцем».

Наши рубрики

Нас посещают

Яндекс.Метрика

Консультант

Морепродукты